Второй шанс юного Волонда

Второй шанс юного Волонда.

Эти события произошли где-то в конце 80-х, переходящих в начало 90-х. Весь утопический строй взрослых, исходящий из ленинизма, большевизма и беззаботного коммунизма трещал по швам перед банальным прогрессом и потреблением,  рыночными постулатами: я хочу, вы хотите, мы хотим... Хотим новое, хотим лучшее, хотим больше. Даже не задумываясь, нужно ли нам это...

Да, события, о которых я хочу вам поведать имели место в тех далеких годах моего детства, когда вера еще не отличалась от суеверия, а суеверия от детских страхов, а страхи от веры, и жизнь опьяняла своей чистотой, новизной и ароматом светлого будущего. Будущее! Разве мог я тогда осознавать, что для некоторых твое направление всеобъемно.

...Как давно я здесь не был и вроде все было вчера. Я снова встречаю солнце на Патриарших и, восседая на том же месте, в который раз вспоминаю: ах, Берлиоз, Берлиоз... какое слепое заблуждение, когда же ты Берлиоз потерял свой страх, чтобы превратить свою жизнь в неверие и отрицание жизни?.. Когда? Страхи можно законсервировать, но отрицать?! Да и что нам известно о них, лежа на новом диване или сидя перед новым телевизором... Мои выплеснулись из меня так внезапно, так мощно и безвозвратно и в то же время так естественно и мирозданно, как круг земли вокруг солнца. Что, будучи третьеклашкой, я мог знать о своих настоящих страхах? Об этой бесформенной и немой темноте? Липкие и вязкие, как расплавленный пластилин, они всегда мешали рассуждать и жить, но события тех двух дней все перевернули...

Проснувшись тем утром, я первым делом выглянул в окно: асфальт был темным от влаги, листва блестела, небо, куда ни поведи взор, затянуто, редкие воробьи сидели на ветках, прижавшись и нахохлившись, на стекле прилипли капельки от дождливой мороси, которые жались друг к дружке и срывались, уходя вниз по стеклу, но самого дождя видно не было, только пасмурно…

Я снова вернулся в постель и задремал. Временами, вновь просыпаясь, я глядел в окно… Небо не менялось, и серость, которую окно отбрасывало внутрь, вновь наваливалась на мои веки, и они закрывались сами собой. Иногда я просыпался… лёжа на спине и не открывая глаз, сгибал одну ногу, чтобы подняться с дивана и отправиться умываться, но всесильный Морфей вновь подсыпал мне своего яда, и мы вместе проваливались в его царство. В другой раз вместо ноги, я вскидывал согнутые в локтях руки, чтобы попытаться подняться корпусом, но это было еще сложнее, и мягкое облако подушки притягивало меня своей гравитацией… Наверное, со стороны это напоминало перевернутого заморенного таракана, который вошкается в облаке едкого дурмана из баллончика с аэрозолем. Моя бабушка гоняла их десятками, когда запаливала духовку на кухне для своей выпечки. Когда духовка прогревалась, они разбегались из нее в разные стороны, как очумелые, а бабушка стояла над плитой с мухобойкой и лишала их шанса на спасение:

 

— Паразиты! Паразиты!.. Опять расплодились… Булочки! Булочки мои хотите испортить…— доносилось из кухни.

Вместе со свистом мухобойки из кухни доносились удары о пол:

 

— Вот вам! Вот вам! — яростно приговаривала моя любимая кухонная фея, добивая их тапкой на полу…

Затем на кухне начинала скрипеть и бухать створка духовки — это бабушка сажала и доставала из нее свою выпечку. Вот и сейчас мой нос стал щекотать сладкий, ароматный запах, и в животе что-то заурчало. Кое-как я поднялся и сперва прошел сонный на кухню.

 

— А-а! Проснулся, воробей… — завидев меня, заулыбалась бабушка.

Я молча кивнул, протирая глаза.

 

— Умываться и завтракать! — скомандовала она чуть построже.

— Хорошо, бабуль… С добрым утром! — ответил я сквозь дремоту и пошел в ванну.

— С добрым, добрым!.. — послышалось мне вслед.

Такие дни бывают у любого лета, когда солнце скрывается за затяжной и непроницаемой толщей облаков, и время от времени начинает моросить дождик. Вставать не хочется… Дождик точь-в-точь как оркестр: то затянет свое адажио, то вовсе прекратится, то снова начнет пиликать и накрапывать. Он вроде и есть, и его вроде нет. Он и сам не знает: идти ему или не идти. Он и не прекращается и со двора нас особо не гонит, как будто общается таким образом. Солнечные идеи в наших головах напрочь отсутствуют. Во дворе, помимо меня и моего друга Димки, маячит каких-то полтора человека, поэтому в догонялки толком не поиграешь, на гаражах прыгать — не потренируешься, деревья тоже скользкие и влажные, в лопухах в такой день шалаш не построить, там мокро и мерзко… Сходишь домой, вынесешь тряпку, протрешь ей качели… Ну, качнулся пару раз, а небесный плакса опять чем-то расстроился. Идешь под деревья, а качели опять мокрые… Берешь палку. Начинаешь ей махать по веткам смородинового куста, кроша листву… Муравьев нет. В спичечную коробку их не отловишь, чтоб потом Дашке на руку их высыпать, и та за тобой погонится как угорелая, чтобы треснуть тебя по голове этой же рукой. Птицы — и те не поют! Все сидят по норам и пережидают… Одни только мы с Димкой слоняемся из одного конца двора в другой в поиске идеи и занятия. Можно было бы слазить в подвал между вторым и третьим подъездом, который забыли закрыть слесаря, так у меня, как специально, батарейки разрядились в фонарике, а новые еще не успели купить. Уж лучше бы этот мямля-дождь ливанул как из ведра, тогда по всему двору побежали бы с горы ручьи, и внизу перед подъездами образовалась бы настоящая река. Мы бы тогда с Диманом кораблики попускали. Ну и пусть, что одежда промокла до нитки. Кожа воду не пропускает… И мы с досадой посмотрели с Димкой на гору перед нашим домом, на гаражи, на котельную, на трубу рядом с котельной…

Стоп! И тут нас осенило. Мы с Димкой переглянулись… Вот же мы два лопуха! Ну конечно, труба! Мы помчались на гору к трубе от котельной.

Труба была старой, сложенная из красного кирпича, местами эти кирпичи были выбиты, а раствор вылущен ветром и дождями. Можно было даже пальцы просунуть меж кирпичей. На почтительном расстоянии от земли на трубе начиналась уходящая вверх лестница из торчащих металлических скоб. Мы посмотрели с горы на наш дом и на трубу — труба была явно выше. Мы совершенно выбросили из головы пасмурный день и подошли к ней вплотную.

Рядом стоял какой-то неприятный запах дохлятины…

 

— Фу! Погнали отсюда… — сказал Диман, зажимая нос.

Но труба будто манила, завораживала и шептала: «Выше даже самого дома…»

Я осмотрелся: в высокой траве лежал дохлый черный кот. Взяв палку, и зажав свой нос, как Димка, я спихнул кота в открытый в любое время года колодец… Неприятный запах почти сразу развеялся на ветру, и мы отпустили свои носы. Дождика пока не было…

Я представил, как мы с Диманом оглядываем с трубы наш двор, — красотища: даже крыша дома видна! Вот бы нас еще Дашка увидела или Ленка, или лучше и Дашка, и Ленка… Мы бы им сверху помахали…

 

— Ну что, полезли? — спросил я друга.

— А… давай! — согласился он, махнув рукой и добавив: — Была не была.

Мы стали пытаться вскарабкаться по вылущенной со временем отвесной стене, чтобы зацепиться за нижнюю скобу, а дальше уж дело техники и страха в коленках, докуда залезть позволит. Руки находили ниши между кирпичами, но вот наши сандалии никуда толком не помещались и скользили по стене. Пролезть выше метра никак не получалось, а силы убегали, как весенние ручьи. Мы решили сделать передышку.

 

— Надо по очереди, — предложил я идею, облокотившись на трубу. — Ты залезешь мне на плечи и тогда сможешь дотянуться до скобы, заберешься, спустишься, а потом я на тебя.

— Хорошо, только давай еще отдохнем, — сказал Димка, сидя на корточках.

 

Мы отдохнули какое-то время, пока наши силы полностью к нам не вернулись, и Димка полез. Я скрестил руки в замок и подсадил его. Он, держась руками за вылущены в кирпичах, постепенно забрался мне на плечи и ухватился за скобу, чуть подтянулся, упираясь ногами уже в стену, и ухватился за вторую. Итак, пока не встал ногами на нижнюю ступеньку. Я его приободрил:

 

— Как ощущение, скалолаз?!

— Все нормально! Настраиваюсь… — ответил он мне и, спустя какое-то время, полез. Медленно, поочередно перебирая руками и ногами, Димка удалялся все выше.

Нижняя скоба лестницы находилась где-то на уровне второго этажа… «Третий», — считал я про себя… — «Четвертый!»

И тут Димка посмотрел вниз… Уже несколько секунд он не двигался: в нем боролись страх и желание преодолеть еще хоть одну ступеньку…

 

— Нет, больше не могу!.. — сказал мой друг, исчерпав все лимиты отваги.

И стал медленно, медленно перебирать ступеньки в обратном направлении, повиснув на самой нижней, он уперся одной ногой о стену, немного оттолкнулся от нее и спрыгнул…

 

— Фу-в! Ну и верхотура! Это тебе не на школьном дворе по пожарным лестницам и шесту карабкаться. Только не смотри вниз! — предупредил он меня.

Мы поменялись местами, и теперь уже я стоял у него на плечах и держался за нижнюю скобу лестницы. Пара ловких перехватов, и я на уровне второго этажа. В это время по двору раздался крик какой-то бабульки из окна 3-го этажа напротив:

 

— Ах вы, сорванцы! Вы что там делаете? Ну-ка, слезайте оттуда немедленно!

И она погрозила нам кулаком.

«Уровень второго этажа… Не густо…» — мелькало у меня в голове. Но бабка не унималась:

— Вот я Николай Афанасьевичу на вас пожалуюсь!

С участковым связываться не хотелось и с детской комнатой милиции тоже, тем более что пару дней назад он отобрал у меня целый корпус от лимонки Ф-1, который я каким-то чудом нашел в заброшенном котловане под здание или еще какое сооружение с обратной стороны нашего дома. Вначале меня заметила за находкой моя бабушка и жутко испугалась, когда увидела меня с гранатой, сидящего посреди балкона. Там я ее прятал. Я сидел на балконе и взвешивал лимонку, покачивая ее на руках… С плавными линиями, с правильной осколочной сеткой на своей рубахе, лимонка казалась идеальной…

Когда бабушка увидела нас, она только и смогла вымолвить:

 

— Алешенька, ты ж гранату домой притащил!!!

И бабушка положила руку себе на сердце…

Я тут же хотел ее успокоить, что это только корпус, но бабушка была неумолима. Она бы и сама отобрала мою «игрушку», но только куда ее? В мусорку не выкинешь. Тогда она позвала Николая Афанасьевича…

Пока она ходила за ним, я метался по квартире в поиске нового места, куда мне спрятать мою драгоценную… На балконе — там бабушка уже знает. Остальные места, куда я прятал ремешки для наказания, знала мама… Какое бы место мне не попадалось, оно казалось мне ненадежным и чересчур явным.

В это время хлопнула входная дверь, и бабушка привела участкового, я мигом запрятал лимонку под подушку, а сам невозмутимо остался сидеть там же — в зале на диване… Начался тяжелый разговор…

Участковый мне рассказывал, что даже корпус боевых взрывных устройств может представлять опасность. В разговоре выяснилось, где именно я нашел опасный предмет, и раз так близко от дома, то, скорее всего, это старшие мальчишки выплавили из нее взрывчатое вещество — тротил. Однако при выплавлении он мог не весь выйти…

Бабушка умоляла меня послушаться Николая Афанасьевича, но я им обоим объяснял, что не раз заглядывал в отверстие корпуса лимонки и проверял карандашом, и никаких кусочков тротила на стенках не обнаружил…

 

— Ты еще и карандаш в нее засовывал! — воскликнула бабушка…

В конце концов доводы участкового, детская комната милиции и бабушкины мольбы положили все мои аргументы на обе лопатки. Мне с горечью и чуть ли не со слезами на глазах пришлось откинуть подушку на диване, где царственно покоилась моя небывалая находка. С криками: «Я вас больше не люблю!» — я убежал в соседнюю комнату, справляться один на один со своими обидой и потерей, ведь я не успел показать гранату даже своему лучшему другу Димке.

Конечно, разве мог я тогда своим крохотным мальчишеским умом, помешанным на гильзах, гранатах, взрывах и военной тематике осознать всю опасность найденного мной предмета. Однозначно нет. Дело в том, что уже класса с 5-го или с 6-го, многие из нас увлекались пиротехникой. Почти каждый знал и мог развести селитру, и вымочив в ней газету, затем высушив на солнце или на батарее, изготовить ракетки из фольги, которые взмывали в небо на десятки метров. Но ракетки из селитры — это ж цветочки! Так же мы знали и умели, как смешать быстровоспламеняющийся состав из химических веществ, которые в прямом доступе продавались в аптеке и хозяйственном магазине, либо некий компонент данного химического состава, который представлял собой уже взрывчатое вещество, можно было отыскать на свалках. Каждый из знатоков химии мог собственноручно изготовить самодельный запал из спичечных головок. Поэтому вопрос, когда бы наши пиротехнические ручонки и мозги дотянулись бы до безобидного на первый взгляд корпуса лимонки, был вопросом времени. Мы, наверняка, решили бы проверить мощность самопального взрывчатого вещества, забив им корпус гранаты. Штатное отверстие под запал залили бы толстым слоем эпоксидки, предварительно установив самодельный поджиг. Ну, или не заморачиваясь с эпоксидкой и самопальным запалом, подобрали бы подходящий болт, и кинули бы все это в костер… Одним словом получилось бы так, как получилось. Но благодаря своевременному изъятию шансов на подобное развитие событий уже не осталось. И спасибо Небу, Бабушке и нашему Участковому — всем с большой буквы!

Такая вот получилась история, и теперь наш участковый знал меня не только в лицо, но даже по имени отчеству. Поэтому мне и не хотелось за такие короткие два дня уже второй раз с ним сталкиваться. Это могло стать не очень хорошей привычкой. Стоя на металлической лестнице, я еще поколебался какие-то секунды, вдруг бабка просто успокоится и отстанет от нас, но та торчала в окне и не уходила, и мне пришлось спрыгнуть вниз…

Мы отправились с другом на школьный двор, подальше от скверной бабки…

А потом пришел следующий день. От вчерашней завесы облаков и плаксивого неба не осталось и следа. Снова сияло голубое небо в желто-оранжевом, огненном круге. День светился, будто золотая медаль на груди олимпийца, и мы с Димкой были на старом месте — у трубы. День был создан для рекорда, поэтому я снова стоял с самого утра на старте, на уровне второго этажа. Вредной бабки было не видно, наверное, еще спала. Вот и пусть себе спит, только отвлекает, сбивает настрой, крадет наше драгоценное время…

Я глянул на землю: второй этаж — смешная высота, в руках и коленках твердость. Мы встретились взглядами с Димкой, он молча послал мне свой кивок головой, одновременно моргнув обоими глазами… Первый перехват рукой, второй, третий, пошло… Димка внизу предусмотрительно молчит и мысленно страхует, следит: своевременно ли я перебираю руками, обхватывают ли большие пальцы моих рук скобы в закрытый замок, чтоб не соскользнуть…

Ступеньки ползут, вместе с ними ползешь и ты, всегда две-три опоры минимум, никакого геройства. Остается позади окно вредной бабки, мысленно я оцениваю проделанный путь, соизмеряю свои силы на обратную дорогу, подбираюсь к четвертому этажу, вниз уже стараюсь не смотреть, отметками для меня служат окна родного дома и отрезок трубы сверху…

«Есть!» — мысленно радуется Димка, когда я вздымаюсь над четвертым этажом. Руки потеют, начинают скользить, вытираешь их поочередно о стену: пыльная — она работает как тальк, заодно передышка…

Только не смотреть вниз! Страх может вызвать лишнюю дрожь, а каждая лишняя дрожь отбирает драгоценные силы, сжигает уверенность. Двигаем выше… Вот уже и пятый. Димка молчит, спокойно смотрит на меня, в его голове полная тишина, нет даже мыслей: никаких — ну давай, еще чуть-чуть, ты можешь… Друг наверху — сам знает, что делает. Мы как единое целое… Пятый этаж! Еще пару метров, и мои глаза заглянут за уровень крыши нашего дома.

Я, несмотря вниз, оглядываю наш двор: он великолепен в солнечном дне, а деревья сразу становятся маленькими; не все, конечно, пара тополей перед моим подъездом все еще выше меня, они выше дома, они даже выше трубы, по которой мы ползем с Димкой…

 

— Ах вы, мерзавцы! Ах вы, паразиты! Куда забрался?! — одним мигом нарушается тишина криками из окна третьего этажа…

Стараюсь не слушать… мешает… ведь всего пара метров… Но куда там! Из окна сыпется сплошным градом:

 

— Ты что там делаешь, маленький извращенец? Ты в окна подсматриваешь, следишь за мной?! Слезай немедленно, маленький паразит! Все вашим родителям расскажу. Я уже одеваюсь по ваши души и выхожу!..

В голове появляются лишние, ненужные мысли: «Вот же Бабка-Яга, чтоб тебе пусто было!» Еще раз смотрю на дом, потом на Димку внизу… высота приличная…

Димка молча машет мне рукой к себе… Понимаю, что восхождение на сегодня закончено.

Перед спуском отмахиваюсь от бабки правой рукой, как от назойливой мухи. В этот момент мое тело отклоняется от трубы несколько больше обычного, и в левой руке оказывается металлическая скоба, выскочившая из старой трубы. Это последнее, что я вижу наяву. В глазах сразу темнеет от пронзительного, молниеносного страха.

«Л-е-х-а!!!» — колокольным звоном бьется об мои уши Димкин крик. И это последнее, что я слышу…

Дохлый черный кот в моем видении вдруг превращается в пару лежащих неподвижно котят. Я не помню, как мелькали в замедленной съемке окна родного дома. Я не помню, как в окне 4-го этажа на меня спокойно смотрел Николай Афанасьевич, — сколько у него таких?.. Окно третьего этажа наглухо закрыто, стекла грязные, пыльные, рамы обшарпанные, — нежилое все… Но и этого я не помню. Я абсолютно не помню, как мое тело третьеклашки рассыпалось при ударе, как комочек глины, песка и пыли… Я не видел и не помню, как Димка вместо того, чтобы отбежать в сторону, распростер свои маленькие, но уже такие мужские руки, пытаясь меня подхватить…

Не помню, как вместе с этажами летели и испарялись, будто лужи на солнце, все мои детские страхи и переживания…

Ничего не помню!.. Не помню, как…

 

…Как остались мы с Димкой в тот солнечный и погожий день лежать вместе, как пара несмышленых для взрослых котят, которых вечно тянуло на новые приключения и игру. Вечно беззаботные, два маленьких принца нашего бесконечного солнечного лета из 3-го «А».

 

…Димка окончательно ко мне присоединился, спустя несколько дней. Падая, я сломал ему шейные позвонки, и он провалялся эти дни в коме, врачи ничего не смогли сделать.

Теперь мы с Димкой просто трава на ваших газонах. Зимой нас укутывают теплые снега… Весной с первыми теплыми лучами к нашим корням бегут сочные ручьи, чтобы напоить нас… С лета по осень вы стрижете нас своими газонокосилками, и мы мягкие и пушистые, как котята, ласкаемся о ваши ноги… Достаточно просто пройтись по нам босиком…

 

ПЕРЕВЕРНИТЕ страницу…

А жизнь, знаете ли, не остановилась. Пошла дальше. Ребята шли в очередной класс. Уже ближе к концу школы все крепче сходились с девчонками. Учились, влюблялись, ссорились, мирились…

Были первые настоящие поцелуи на вечерних лавочках и первые обжиманцы в подъездах и на квартирах с вечеринками. Были выпускные и дискотеки, а также драки на этих дискотеках все из-за тех же девчонок. Ребята поступали в техникумы и институты. У них появлялись первые тачки: вишневого, красного и серебристых цветов восьмерки и девятки. Жизнь текла…

Мой сосед по подъезду Витька по-прежнему живет с Дашкой на одной лестничной клетке. Они теперь встречаются.

Мой старший брат Андрей женился и стал заядлым охотником. Имеет целую коллекцию ружей, и в том числе одно даже коллекционное. Оно хранится в отдельном сейфе подальше от детей, а на верхней полке этого сейфа лежит его мастерски изготовленная рогатка, из которой он бил для любимой кошки Маськи воробьев.

Маську Андрей похоронил на Косогоре и на памятной дощечке написал: «Она любила жироперых!» Теперь у него живет шустрый и по-мальчишески хулиганистый кот Кузьма, который охотится прямо на балконе второго этажа. Он уже пару раз слетал из-за этого вниз, но все равно продолжает выходить на балкон. Один раз он подкараулил на своей территории зазевавшегося воробья, и Андреевский балкон вновь покрылся воробьиным пухом и перьями. Андрей на радостях схватил Кузьму и расцеловал его довольную сытую морду, щурящуюся на солнце. На ласки Андрея Кузьма замурчал, как заправленный до отказа трактор, и Андрей стал его гладить, приговаривая:

 

— Ты ж мой хороший! Ты ж моя умница! Показал этим жироперым, кто хозяин на палубе. Так и надо, так и надо…

— Вот же бандит! — с любовью добавила его молодая жена, с которой они ждали своего первого малыша... Мальчика! — Ничего-ничего, вот мы родимся (в этот момент она погладила свой небольшой животик), мы кому-то хвост-то пооткручиваем.

 

Да-а-а-а! Не ждали и не гадали — не соскучишься!..

Когда у Андрея с Катей, так зовут его жену, появится первенец, то Андрей настоит назвать его Алексеем, хотя Катерина думала в честь своего деда назвать меня Геннадием.

Годика через три, когда Катя захочет себе дочку, то родится снова мальчик. Мои новые родители спросят меня: «Какое мне нравится имя для мальчика?» И я твердо им отвечу:

 

— Дмитрий!

У Андрея что-то промелькнет в памяти на этот счет, но житейская суета покроет его черепушку преждевременными снегами, почти как в песне: «Где-то далеко… в маленьком саду созрели вишни… Хоть память укрыта такими большими снегами».

Несколько лет мы с Димкой будем таскать бедного Кузьку за хвост, и тот будет убегать от нас по всей квартире и отбиваться от нас своими когтистыми лапами. Когда Димке исполнится годик, и он только-только научится ходить, мы в выходной день запремся с ним в ванной и стащим оставленные без присмотра спички, нарвем в унитаз гору туалетной бумаги, и та вспыхнет, как порох. Наша мама в ужасе закричит:

 

— Андрей! Они устроили в доме пожар!

И мне достанется от отца увесистый по-медвежьи шлепок по мягкому месту, и он пригрозит мне, что больше не возьмет меня на охоту и рыбалку! Этот урок я запомню надолго и буду учить Димку, что спички нам не игрушка! Годика через два наша мама дождется своей любимой доченьки. К этому моменту мы переедем в соседний двор в новый высотный дом в четырех-комнатную квартиру с электрической плитой и горячей водой из центрального водоснабжения, и надобность в спичках совсем отпадет, не считая охоты, рыбалки и дачи. Мы перестанем таскать Кузьку за хвост, потому что придется помогать маме с нашей любимой сестренкой…

 

В общем, все у нас теперь хо-ро-шо! И это мой второй шанс после долгой одиссеи времен средь различного люда и государств, после безликого блуждания и службы на стороне страха и тьмы... Всегда верьте и чувствуйте живое! Да храни вас Ра, жизнь и свет несущий!